Система вещей: Бодрийяр Жан — Система вещей, скачать бесплатно книгу в формате fb2, doc, rtf, html, txt

Содержание

Книга Ж. Бодрийяра «Система вещей»

Книге Бодрийяра «Система вещей», как и его литературному наследию в целом, свойственна кристальная ясность повествования, блестящее остроумие и приятный литературный стиль. Наиболее важные проблемы социологии, философии, психологии, искусствоведения автор представляет в простом, понятном и увлекательном контексте, доступном для обычного человека. Эта книга не теряет актуальность многие годы, помогает честно оценивать человеческие порывы и эмоции, определить возможные перспективы развития общества.

Что такое потребление

По мнению автора, которое Жан Бодрийяр излагает в «Системе вещей», потребление — это феномен современного цивилизованного общества, характерный для экономически процветающих стран. В обществе изобилия, как он называет людей, предназначение вещей не ограничивается их функционалом, как было в прошлом. Сегодня вещи являются также отличительным признаком, демонстрацией богатства, визуальным воплощением престижа.

Книга Бодрийяра "Система вещей"

В «Системе вещей» Бодрийяра потребление изображается непрекращающимся процессом выбора и постоянной потребностью обновлять вещи. В этот процесс неосознанно втянут каждый член человеческого сообщества. Покупая все новые и новые вещи, человек стремится достичь некоего идеала, который неизбежно ускользает от него. Модная одежда, самые новые гаджеты делают его более успешным и конкурентным, а покупка в кредит позволяет опередить время и собственный доход. Популярностью пользуется не только самое новое, но и, наоборот, самое старое и редкое: старинные предметы искусства, антикварная мебель, коллекционные предметы.

Суть потребления

Краткое содержание «Системы вещей» Ж. Бодрийяра сводится к тому, что свои страхи и тревоги человек стремится преодолеть с помощью самых современных и продвинутых технических игрушек, сложных автоматов для повседневных нужд и роботизированных предметов быта.

Писатель Ж. Бодрийяр

Чтобы стимулировать желание покупать, производители используют рекламу. Цель рекламных компаний заключается не в стремлении продать большее количество того или иного товара, а в том, чтобы вложить в сознание человека цельный образ успешного члена общества. В данном контексте потребитель всегда остается неудовлетворенным, его страсть не знает насыщения, ведь он взаимодействует не с вещами, а с культурными знаками. Такой обмен длится бесконечно, а скорость с каждым днем увеличивается. Эти культурные знаки все больше воплощают в себе нематериальные блага, такие как престиж, и все меньше наполняются функциональным смыслом. Бодрийяр в «Системе вещей» называет такие знаки дегуманизированными, подразумевая, что человек в этой культуре отодвинут на второй план.

Книги

«Система вещей» была написана и издана в 1968. Затем в 1970 появилось «Общество потребления». Книги Жана Бодрийяра частично повторяли идеи марксизма, однако в своих последующих работах автор активно их критиковал. В «Зеркале производства», изданном в 1973, писатель довольно грубо нападает на марксизм, называя его точку зрения исключительно буржуазной.

Книги Бодрийяра

В 1976 появилась работа «Символический обмен и смерть». Последующие 10 лет автор много путешествовал по Европе, Южной Америке и Соединенным Штатам. Впоследствии он написал книгу «Америка», которая стала самым популярным творением.

к определению понятия «потребление» — Гуманитарный портал


Свой систематический, на разных уровнях, анализ отношений человека с вещами нам хотелось бы завершить определением самого понятия «потребление», потому что именно в нём сходятся все элементы современной практики в данной области.

Действительно, потребление можно считать характерной чертой нашей промышленной цивилизации — но при условии, что мы раз и навсегда освободим это понятие от его привычного значения «процесс удовлетворения потребностей». Потребление — это не пассивное состояние поглощения и присвоения, которое противопоставляют активному состоянию производства, чтобы уравновесить таким образом две наивных схемы человеческого поведения (и отчуждения). Следует с самого начала заявить, что потребление есть активный модус отношения — не только к вещам, но и к коллективу и ко всему миру, — что в нём осуществляется систематическая деятельность и универсальный отклик на внешние воздействия, что на нём зиждется вся система нашей культуры.

Следует недвусмысленно заявить, что объект потребления составляют не вещи, не материальные товары; они образуют лишь объект потребностей и их удовлетворения. Люди во все времена что-то покупали, чем-то владели, пользовались, совершали траты — но при этом они не «потребляли». «Первобытные» празднества, расточительство феодального сеньора, буржуазное роскошество XIX века — всё это не потребление. И пользоваться таким термином применительно к нашему современному обществу мы вправе не потому, что больше и лучше питаемся, получаем больше образов и сообщений, имеем в своём распоряжении больше технических устройств и «гаджетов». Ни объём материальных благ, ни удовлетворяемость потребностей сами по себе ещё не достаточны для того, чтобы определить понятие потребления; они образуют лишь его предварительное условие.

Потребление — это не материальная практика и не феноменология «изобилия», оно не определяется ни пищей, которую человек ест, ни одеждой, которую носит, ни машиной, в которой ездит, ни речевым или визуальным содержанием образов или сообщений, но лишь тем, как всё это организуется в знаковую субстанцию: это виртуальная целостность всех вещей и сообщении, составляющих отныне более или менее связный дискурс. Потребление, в той мере в какой это слово вообще имеет смысл, есть деятельность систематического манипулирования знаками.

Традиционная вещь-символ (орудия труда, предметы обстановки, сам дом), опосредовавшая собой некое реальное отношение или житейскую ситуацию, несшая в своей субстанции и форме ясно запечатлённую, сознательную или же бессознательную, динамику этого отношения — а стало быть, лишённая произвольности, — такая вещь, будучи связана, пропитана, насыщена коннотацией, но оставаясь живой в силу своей внутренней транзитивности, соотнесённости с определённым поступком или жестом человека (коллективным или же индивидуальным), не может потребляться. Чтобы стать объектом потребления, вещь должна сделаться знаком, то есть чем-то внеположным тому отношению, которое она отныне лишь обозначает, — а стало быть, произвольным, не образующим связной системы с данным конкретным отношением, но обретающим связность, то есть смысл, в своей абстрактно-систематической соотнесённости со всеми другими вещами-знаками. Именно тогда она начинает «персонализироваться», включаться в серию и так далее — то есть потребляться — не в материальности своей, а в своём отличии.

Из такого преображения вещи, получающей систематический статус знака, вытекает и одновременное изменение человеческих отношений, которые оказываются отношениями потребления, то есть имеют тенденцию «потребляться» (в обоих смыслах глагола se consommer — «осуществляться» и «уничтожаться») в вещах и через вещи; последние становятся их обязательным опосредованием, а очень скоро и заменяющим их знаком — алиби.

Как мы видим, потребляются не сами вещи, а именно отношения — обозначаемые и отсутствующие, включённые и исключённые одновременно; потребляется идея отношения через серию вещей, которая её проявляет. Отношение более не переживается — оно абстрагируется и отменяется, потребляясь в вещи-знаке.

Подобный статус отношения/вещи организуется на всех уровнях благодаря строю производства. Реклама постояно внушает нам, что живое, противоречивое отношение не должно нарушать «рациональный» порядок производства, что оно должно потребляться, как и всё остальное. Оно должно «персонализироваться», чтобы интегрироваться в этот строй. Перед нами проанализированная Марксом формальная логика товара, доведённая до конечных выводов: подобно тому как потребности, чувства, культура, знания — все присущие человеку силы интегрируются в строй производства в качестве товаров, материализуются в качестве производительных сил, чтобы пойти на продажу, — так и все желания, замыслы, императивы, все человеческие страсти и отношения сегодня абстрагируются (или материализуются) в знаках и вещах, чтобы сделаться предметами покупки и потребления. Так происходит, например, с семейной парой — её объективной целью становится потребление вещей, в том числе и тех вещей, которыми прежде символизировались отношения между людьми 123.

Перечитаем первые страницы романа Жоржа Перека «Вещи» (издательство «Летр нувель», 1965): «Сначала глаз скользнет по серому бобриковому ковру вдоль длинного, высокого и узкого коридора. Стены будут сплошь в шкафах из светлого дерева с блестящей медной окантовкой. Три гравюры подведут к кожаной портьере на огромных чёрного дерева с прожилками кольцах, которые можно будет сдвинуть одним прикосновением… (Потом) будет гостиная: в длину семь метров, в ширину три. Налево, в нише, станет широкий потрёпанный диван, обитый чёрной кожей, его зажмут с двух сторон книжные шкафы из светлой вишни, где книги напиханы как попало. Над диваном всю стену закроет старинная морская карта. По другую сторону низенького столика, над которым будет висеть, оттеняя кожаную портьеру, шелковый молитвенный коврик, прибитый к стене тремя гвоздями с широкими медными шляпками, под прямым углом к первому дивану станет второй, крытый светло-коричневым бархатом, а за ним темно-красная лакированная горка с тремя полками для безделушек. Дальше полки углом с вмонтированным в них проигрывателем, от которого будут видны лишь четыре рычага из гильошированной стали, на полках — коробки с магнитофонными лентами и пластинки» (с. 12) 124.

Очевидно, что в этом «интерьере», хоть он и насыщен мягкой ностальгичностью, ничто не обладает символической значимостью. Достаточно сравнить это описание с описанием интерьера у Бальзака, и станет понятно, что здесь в вещах не запечатлено никакое человеческое отношение, — здесь одни лишь знаки, чистые знаки. Ничто не наделено «присутствием» или же историей, зато все богато отсылками — восточными, шотландскими, early American и так далее. Во всех этих вещах есть только единичность — они абстрактны в своих отличиях (в своём отсылочном способе существования) и комбинируются именно в силу этой своей абстрактности. Перед нами — мир потребления 125.

В дальнейшем повествовании становится понятной и функция такой системы вещей/знаков: не символизируя собой какое-либо человеческое отношение, всё время пребывая вне его, в «отсылочности», они тем самым описывают неизбывную пустоту отношений, когда оба партнёра взаимно не существуют друг для друга. Жером и Сильвия не существуют как супружеская чета; их единственная реальность — это «Жером-и-Сильвия», некое чистое соучастие, которое проступает сквозь обозначающую его систему вещей. Но нельзя и сказать, чтобы вещи механически подменяли собой отсутствующие отношения, заполняли пустоту, — нет, они описывают эту пустоту, то место, где должны были бы быть отношения; подобный жест позволяет, не переживая отношения, тем не менее постоянно обозначать его (кроме случаев полной регрессии) как некоторую возможность переживания. Человеческое отношение не увязает в абсолютной позитивности вещей, а опирается на них как на материальные звенья в цепи значений, — другое дело, что эта знаковая конфигурация вещей чаще всего оказывается скудно-схематичной, замкнутой, и в ней лишь бесконечно повторяется идея отношения, которое людям не дано пережить. Кожаный диван, проигрыватель, безделушки, нефритовые пепельницы — во всех этих вещах обозначается идея отношения, она в них «потребляется», а тем самым и отменяется как реально переживаемое отношение.

Таким образом, потребление определяется как систематическая тотально идеалистическая практика, которая далеко выходит за рамки отношений с вещами и межиндивидуальных отношений, распространяясь на все регистры истории, коммуникации и культуры. То есть остаётся живым стремление к культуре — но в роскошных изданиях и литографиях на стенах столовой потребляется одна лишь её идея. Остаётся живым стремление к революции, но, не актуализируясь на практике, оно потребляется в форме идеи Революции. В качестве идеи Революция и впрямь оказывается вечной и будет вечно потребляема подобно любой другой идее — все, даже самые противоречивые идеи могут уживаться друг с другом в качестве знаков в рамках идеалистической логики потребления. И вот Революция обозначается в комбинаторной терминологии рядом неопосредованных терминов, где она дана как уже свершившаяся, где она «потребляется» 126.

Точно так же и предметы потребления образуют идеалистический словарь знаков, в которых даже сам жизненный проект человека обозначается с призрачной материальностью. Об этом тоже можно прочесть у Перека (с. 15): «Иногда им казалось, что вся их жизнь могла бы гармонически протечь среди таких стен, уставленных книгами, среди предметов до того обжитых, что, в конце концов, начнёт казаться, будто они были созданы такими прекрасными, простыми, приятными и послушными специально для них. Но ни в коем случае они не прикуют себя к дому — иногда они будут пускаться на поиски приключений. И тогда никакая фантазия не покажется им невозможной» 127. Только всё это излагается именно в предположительном наклонении, и вся книга это опровергает: нет больше никакого проекта, есть только вещи, объекты. Вернее сказать, проект не исчез — просто он довольствуется знаковой реализацией через вещь-объект. То есть объект потребления — это как раз и есть то самое, в чём «смиряется» проект.

Этим объясняется то, что у потребления нет пределов. Если бы оно было тем, чем его наивно считают, — поглощением-пожиранием благ, — то рано или поздно наступало бы пресыщение. Если бы оно относилось к сфере потребностей, то мы должны были бы прийти к удовлетворению. Однако мы знаем, что это не так: людям хочется потреблять всё больше и больше. Такое нарастающее потребительство обусловлено не какой-то психологической фатальностью (пьяница будет пить и дальше, и тому подобное) и не просто требованием престижа. Потребление именно потому столь неистребимо, что это тотально идеалистическая практика, которая за известным порогом уже не имеет более ничего общего с удовлетворением потребностей или же с принципом реальности. Дело в том, что проект, сообщающий ей динамику, всегда оказывается разочарован подразумевающей его вещью. Получив неопосредованное существование в знаке, он переносит свою динамику на бесконечное и систематическое обладание всё новыми и новыми потребительскими вещами/знаками. Тогда потребление, чтобы остаться собой, то есть жизненным принципом, должно либо превзойти себя, либо бесконечно повторяться. А сам жизненный проект, будучи раздроблен, разочарован и включён в знаковую систему, вновь и вновь возникает и отменяется в череде вещей. Поэтому мечтать об «умеренном» потреблении или же о создании какой-то нормализующей его сетки потребностей — наивно-абсурдный морализм.

Бесконечно-систематический процесс потребления проистекает из несбывшегося императива целостности, лежащего в глубине жизненного проекта. В своей идеальности вещи/знаки эквивалентны друг другу и могут неограниченно умножаться; они и должны это делать, чтобы ежеминутно восполнять нехватку реальности. Собственно говоря, потребление неистребимо именно потому, что основывается на некотором дефиците.




Система вещей. Примечания — Гуманитарный портал

  1. Ныне, таким образом, становятся относительно систематичны сами модальности перехода от существенного к несущественному. Эта систематизация несущественного имеет социологические и психологические аспекты, у неё имеется также и идеологическая функция интеграции (см. раздел «Модели и серии»).
  2. На основе данного разграничения можно провести тесную аналогию между анализом вещей и лингвистикой, вернее семиологией. То, что в области вещей мы называем маргинальным, или несущественным различием, аналогично введённому в семиологии понятию «дисперсивного поля»: «Дисперсивное поле образовано вариантами реализации какой-либо единицы (например, фонемы), которые не влекут за собой смысловых изменений (то есть не становятся релевантными)… Имея в виду язык пищи, можно говорить о дисперсивном поле какого-либо блюда; это поле будет ограждено границами, в пределах которых данное блюдо остаётся значимым, каковы бы ни были индивидуальные «новации» его изготовителя. Варианты, образующие дисперсивное поле, называются комбинаторными вариантами: они не участвуют в коммутации смысла, не являются релевантными… Эти варианты длительное время рассматривались как факты речи. Они и на самом деле очень близки к речи, но в настоящее время их считают фактами языка, если они имеют «обязательный» характер» (Ролан Барт — «Коммюникасьон», № 4, с. 128. И далее Р. Барт пишет, что это понятие призвано сделаться центральным в семиологии, ибо подобные варианты, незначимые в плане денотации, могут стать значимыми в плане коннотации. Ср. Р. Барт. Основы семиологии. В книге: Структурализм: «за» и «против». — М., 1975, с. 154–155. — Прим. перев.
  3. Кроме того, в них может быть — но может и не быть — вкус и стиль.
  4. Вопрос, однако, в том, не оказывается ли он через их посредство связанным со всем обществом в целом; см. на этот счёт раздел «Модели и серии».
  5. Сходным образом буржуазно-промышленная революция постепенно избавляет индивида от повязанности религиозными, моральными, семейными структурами, он обретает свободу де-юре в качестве человека, но de facto — лишь в качестве рабочей силы, то есть свободу продавать себя как рабочую силу. Это не случайное совпадение, но глубокое соответствие: «функциональный» серийный предмет, равно как и социальный индивид, освобождается в своей «функциональной» объективированности, но не в своей особенности и целостности, как вещь или как личность.
  6. Таким образом, происходит это на уровне привилегированной части общества. Существует целая проблема — социологическая и социальная, — состоящая в том, что определённая узкая группа людей обладает конкретной свободой через посредство своих вещей или домашней обстановки выступать в качестве модели в глазах всего общества. Эта проблема будет обсуждаться ниже (раздел «Модели и серии»).
  7. Невозможно представить себе журнала, посвящённого серийной мебели; для этой цели существуют лишь каталоги.
  8. В некоторых случаях зеркало вновь вступает в свои права, но уже во вторичной функции, как причудливый элемент культурного наследия, — например, зеркало «романтическое», «старинное», выпуклое. Назначение его уже совсем иное; оно будет анализироваться ниже, в ряду «старинных» вещей.
  9. Такую новую фазу Ролан Барт описывает применительно к автомобилю: «… Единообразие моделей приводит к тому, что сама идея технического превосходства едва ли не похоронена, так что фантазмы могущества и изобретательности могут теперь прилагаться только к «нормальной» езде. Фантазматическая сила автомобиля переносится на те или иные практические навыки. Поскольку самое машину уже нельзя сделать своими руками, то самодельным становится её вождение… теперь нам навевают грёзы уже не формы и функции автомобиля, а обращение с ним, и, возможно, скоро нам придётся описывать уже не мифологию автомобиля, а мифологию его вождения» («Реалите», № 213, октябрь 1963 года).
  10. Однако в этой символической структуре, судя по всему, действует как бы закон размера: любой, даже фаллический по своему назначению предмет (автомобиль, ракета), превысив некоторый максимальный размер, оказывается вместилищем, сосудом, маткой, а до некоторого минимального размера относится к разряду предметов-пенисов (даже если это сосуд или статуэтка).
  11. Его эквивалентом всегда было и интеллектуально-художественное производство, традиционно мыслившееся под знаком дара, вдохновения, гения.
  12. Впрочем, такая модель человеческой деятельности с ясностью проступает лишь в сфере высокой технологии или же наиболее сложных бытовых предметов — магнитофонов, автомашин, бытовой техники, где отношения господства и распределения наглядно выражаются в циферблатах, приборных досках, пультах управления и так далее. В остальном же повседневный быт все ещё в значительной степени регулируется традиционным типом практики.
  13. Расстановка, как особая обработка пространства, и сама становится элементом «среды».
  14. «Броские» краски «бросаются» нам в глаза. Наденьте красный костюм — и вы окажетесь более чем голым, станете чистым объектом, лишённым внутренней жизни. Если женский костюм особенно тяготеет к ярким краскам, то это связано с объектным социальным статусом женщины.
  15. Однако многие серии автомобилей уже совсем не изготавливаются в чёрной окраске; американская цивилизация практически не знает больше чёрного цвета, за исключением траурных и официальных церемоний (или же он получает вторичное применение как один из цветов комбинаторики).
  16. См. ниже.
  17. Тем самым реализуется, по крайней мере частично, субстанциалистский миф, который начиная с XVI столетия воплощался в лепных украшениях и в «светской» демиургии барокко, — целый мир пытаются вылепить из одного готового материала. Такой субстанциалистский миф — один из аспектов мифа функционалистского, о котором ещё будет речь в дальнейшем; в плане субстанции это эквивалент автоматизма в плане функций; так некая сверхмашина могла бы заменить собой все жесты человека, создав тем самым новую, синтетическую вселенную. Однако в мечте о «сверхсубстанции» сказывается наиболее примитивный и регрессивный аспект данного мифа — перед нами алхимия превращения субстанций, то есть фаза, предшествующая механической эпохе.
  18. Здесь пролегает принципиальное различие между традиционным «цельным дубом» и тиковым деревом: последнее в конечном счёте выделяется не происхождением своим, экзотичностью или ценой, а лишь своей применимостью для создания «среды», где оно оказывается уже не первично-природной субстанцией, внутренне плотной и тёплой, а всего лишь культурным знаком этой теплоты, и в качестве такого знака, наряду со многими другими «благородными» материалами, получает новую психическую нагрузку в системе современного интерьера. Перед нами уже не дерево-вещество, а дерево-элемент, значимое не собственным «присутствием», а своим отношением к «среде».
  19. Разумеется, эти породы технически лучше, чем дуб, поддаются фанеровке и сборке. Следует также сказать, что их экзотичность играет здесь ту же роль, что и идея отпускного быта в отношении ярких красок. — это миф о бегстве на природу. Но главный глубинный смысл всего этого состоит в том, что данные породы оказываются «вторичными», носителями культурной абстракции, а потому и послушными логике системы.
  20. Этим, правда, знаменуется известная слабость системы, которая, однако, сама интегрирована в систему. См. об этом ниже, в разделе «Старинная вещь».
  21. Двойственный характер стекла с полной ясностью выступает, если от устройства дома обратиться к потребительским товарам и их упаковке, где его применение растёт с каждым днём. Здесь у стекла также все достоинства: оно защищает продукт от загрязнения, пропуская к нему лишь взгляд. «Надёжно облекает и позволяет рассмотреть» — такова, можно сказать, идеальная дефиниция упаковки. Отливаясь в любые формы, стекло открывает неограниченные возможности для технической эстетики. Скоро в него станут «одевать» ранние овощи, чтобы они сохраняли под ним свежесть утренней росы. Своей прозрачностью оно станет облекать насущный наш бифштекс. Невидимое и вездесущее, оно может соответствовать определению более красивой и более ясной жизни. Кроме того, как бы с ним ни поступали, оно никогда не станет мусором, так как не имеет запаха. Это «благородный» материал. И однако же, от потребителя требуют выбрасывать его по употреблении — «упаковка не возвращается». Стекло украшает покупку обаянием своей нерушимости, но затем должно быть немедленно разрушено. Противоречие? Нет: стекло здесь опять-таки играет роль элемента «среды», только эта «среда» принимает точный экономический смысл упаковки. Стекло помогает продать продукт, оно функционально, но и само должно быть потреблено, и как можно скорее. Психологическая функциональность стекла (его прозрачность, чистота) полностью захватывается и поглощается его экономической функциональностью. Его великолепие работает как мотивация покупки.
  22. Такому типу отношений подчиняется даже сексуальность в её современном понимании: в отличие от жарко инстинктивной чувственности, она бывает тёплой или холодной. В результате она оказывается уже не страстью, а просто-напросто элементом жизненной «среды». И по той же причине она уже не теряется в излияниях, но становится дискурсом.
  23. В системе вещей, как и во всякой переживаемой системе, главные структурные оппозиции на самом деле всегда другие: что на уровне системы является структурной оппозицией, реально может лишь рационализировать, делать связным некоторый конфликт.
  24. Стулья с прямой спинкой сохраняются лишь у обеденного стола, коннотируя при этом «деревенскость»; но это уже рефлективный культурный процесс.
  25. Или же просто пассивный: не будем забывать, что в мебельной рекламе активный императив расстановки гораздо слабее, чем пассивные внушения расслабленности. Домашняя «среда» и здесь двойственна — это понятие вместе и активное и пассивное. Функциональный человек — изначально утомленный. И миллионы кресел из кожи или же «данлопилло», одно другого глубже, через посредство которых современные понятия «среды» и релаксации проникают на страницы дорогих журналов, как бы приглашают его от имени всей цивилизации будущего расслабиться от всяческих напряжений и погрузиться в безмятежную эйфорию седьмого дня. Вся идеология такой цивилизации, отдалённо, но неминуемо знаменуемой вещами-моделями, заключается в подобных образах — не менее идилличных, чем старинные пасторали, — где обитатель современного жилища созерцает окружающую его «среду», сидя в глубоком и мягком кресле. Разрядив свои страсти, функции, противоречия и оставив одни лишь отношения — систему отношений, структура которой явлена ему в системе вещей, — «сотворив» вокруг себя целое пространство, допускающее многообразные возможности интеграции элементов в ансамбль комнаты и интеграции человека в социальное единство, воссоздав тем самым целый мир, избавленный от предосудительных влечений и первичных функций, но зато наполненный социальными коннотациями комбинаторики и престижа, наш современный домовладелец, утомившись от всех этих усилий, благостно скучает в кресле, сочетающемся с формами его тела.
  26. Впрочем, она может и вторично включаться в современный интерьер, и культурная коннотация её при этом столь сильна, что делает её не столь непристойной; например, старинная испанская кровать XVIII века посреди комнаты. (Об этом см. ниже, в разделе «Старинная вещь».)
  27. Точнее будет сказать, что жестуальность усилия не просто истончилась до жестуальности контроля — она распалась на жестуальность контроля и жестуальность игры. Забытое в современной практике и вместе с тем освобождённое от своих оков, тело находит реальную возможность самовыражения — во всяком случае, компенсаторного расхода энергии — в спорте и других физических упражнениях на досуге. (Действительно, ещё неизвестно, утверждается ли в таком раздвоении жестуальности усилий реальная свобода тела или же просто создаётся двучленная система, где второй член — в данном случае игра и спорт — служит именно компенсацией первого. Аналогичный процесс — раздвоение времени на активное время и время досуга.)
  28. Возьмём для примера огонь. Очаг как источник огня первоначально соединял в себе три функции — отопления, приготовления пищи и освещения. Именно в таком качестве он и наполнился своей сложной символикой. Позднее функции отопления и приготовления пиши соединила в себе кухонная плита — уже техническое устройство, но ещё обладающее известным символическим «присутствием». Далее все эти функции аналитически разделяются, расходятся по специализированным устройствам, синтезом которых является уже не конкретный «очаг», а питающая их абстрактная энергия (газ или электричество). Символическое измерение такой новой «среды», основанной на принципиально ином разделении функций, равно нулю.
  29. Отсюда магическое обаяние, которым обладает миниатюрный предмет — часы, транзистор, фотоаппарат и так далее.
  30. Такая тенденция к миниатюризации может показаться парадоксальной в цивилизации протяжённости, экспансии, пространственного расширения. На деле же здесь сказывается одновременно и идеальный предел такой технической цивилизации, и её противоречивость — ибо она является также и цивилизацией скученных городов и дефицита пространства и, в силу непреложной бытовой (а не только структурной) необходимости, всё больше и больше становится цивилизацией «компактности». Имеется несомненное соотношение между лазером, микрокалькулятором и вообще всякой микротехникой, с одной стороны, и маленьким автомобилем, многофункциональным «гаджетом», «экономичной» квартирой и транзистором, с другой; правда, это соотношение не обязательно имеет логическую структуру. Принцип максимальной организации, ведущий к приёмам миниатюризации, имеет своей параллельной функцией служить паллиативом (но не разрешением) для проблемы хронического дефицита пространства в повседневной жизни. Структурно одно с другим не связано, они лишь вытекают одно из другого в рамках общей системы. В результате предмет бытовой техники, зажатый между этими двумя императивами, сам не знает, которым из них он обусловлен — то ли техническим прогрессом (миниатюризация), то ли деградацией системы социальной практики (дефицит пространства). Антагонизм между структурно-технической эволюцией и дефицитными ограничениями в системе повседневного быта рассматривается нами в другом месте — в «Аватарах техники».
  31. Точно так же в домашней «среде» остаётся лишь намёк на природу.
  32. Речь не о том, чтобы поэтизировать жестуальность традиционных трудовых усилий; действительно, ведь на протяжении долгих веков человек собственной силой возмещал несовершенство своих орудий, ведь даже после эпохи рабства и крепостничества в руках у крестьян и ремесленников по-прежнему оставались орудия, прямо восходящие к каменному веку; так что можно лишь приветствовать нынешнюю абстрактность источников энергии и отказ от старой жестуальности, которая по сути была лишь жестуальностью рабства. Нынешняя «бездушная автоматика» (хотя бы даже в электрической машинке для приготовления овощных пюре) наконец-то позволяет выйти за пределы строгой эквивалентности продукта жесту, изо дня в день поглощавшей человеческие силы, и создать добавочный по отношению к жесту продукт. Однако не менее глубокие последствия это влечёт за собой и в ином плане.
  33. Можно также сказать, что через жестуальность вещи вбирают в себя, по выражению Пиаже, «аффективные схемы» отцовства и материнства, то есть отношения ребёнка к людям, составляющим его первичную среду: отец и мать сами по себе предстают ребёнку как некие орудия, окружённые орудиями вторичными.
  34. Подобным образом классический родительский дом с дверями и окнами на детских рисунках символизирует одновременно и самого ребёнка (человеческое лицо) и материнское тело. Как и исчезновение жестуальности, исчезновение этого традиционного дома, где были этажи, лестница, чердак и подвал, ведёт прежде всего к фрустрации — человек лишается опознаваемой символики. Современный стиль вещей оставляет чувство неудовлетворённости своим отсутствием глубинного соучастия — в нём мы не воспринимаем инстинктивно своё собственное тело, практически не узнаем в нём своих органов, своей соматической организации.
  35. Такую мифологию следует отличать от идеологии Прогресса. Сколь бы ни была абстрактна эта идеология, она остаётся некоторой гипотезой о структурах бытия и находит себе опору в технической эволюции; тогда как в функционалистском мифе просто подразумевается, что за знаками стоит некоторая техническая целостность. Идеология прогресса служит (в XVIII и XIX веках) социокультурным опосредованием, мифология же — фантазматическим предвосхищением.
  36. Мифы о «природе» чаше всего действуют посредством отсылки к какой-то более ранней культурной системе — через такой промежуточный этап псевдоистории происходит регрессия к мифической цельности мира; таким образом, из мифа о доиндустриальном ремесле логически вытекает миф о «функциональной» природе, и наоборот.
  37. Ныне от этих растительно-материнских коннотаций кое-что сохранилось разве что в плавности очертаний. Гнутые линии призваны сообщать вещам органическую семантику вместилища — или же природной эволюции. Поэтому они исчезают или становятся эллиптическими.
  38. В реальности пространство получает ещё и коннотативный смысл пустоты: не оно рождается (как «ритмизованное» пространство) из живой взаимной соотнесённости форм, но сами формы оказываются соотнесены друг с другом через пространство, вернее через его формализованный знак. В комнате, где много пространства, возникает эффект Природы — «все дышит». Отсюда тяга к пустоте: так голые стены комнаты могут обозначать культурность и достаток. Чтобы выделить какую-нибудь безделушку, вокруг неё создают пустоту. Таким образом, «среда» зачастую представляет собой лишь формальную расстановку, где те или иные вещи «персонализируются» через исчислимость пустоты. И наоборот, в серийных интерьерах среда разрушается дефицитом пространства, где вещам не дано их роскошного дыхания. Быть может, в такой деланной пустоте следует усматривать отголосок определённой морали, культивирующей отличие и дистанцию. Итак, здесь тоже происходит инверсия традиционной коннотации — коннотации полноценных субстанций, накапливаемых и простодушно выставляемых напоказ.
  39. Моральный отказ от инстинкта ещё означает, что последний всё-таки остаётся где-то рядом. Здесь же никакой близости больше не осталось: природа во всех её формах одновременно обозначается и отвергается одними и теми же знаками.
  40. Действительно, культура и природа противопоставлены здесь лишь формально, в знаке они могут меняться местами; в обоих понятиях — «природность» и «культурность» — важнее всего суффикс. Этот суффикс нам уже попадался и ещё будет попадаться сплошь и рядом: «цель — целесообразность», «функция — функциональность», а в дальнейшем также и «история — историчность», «личность — личностность» (персонализация) и так далее, — обозначая всякий раз переход к абстрактному вторичному смыслу на уровне знака и обладая в силу этого первостепенной важностью при анализе любой систематики, особенно же коннотативных структур.
  41. Действительно, культура была такой всегда. Но сегодня перед нами впервые открываются на уровне повседневного быта предпосылки некоторой системы, способной вобрать в свою абстракцию все атрибуты вещей, то есть достичь очень высокой внутренней автономии и, может быть, даже (именно такова цель, на которую она нацелена) полной синхронии между человеком и окружающей его бытовой средой, сведя и того и другую к простым знаковым элементам.
  42. Иногда оно применяется как мера против сутенеров.
  43. О мифологии Кентавра и фантазмах, проецируемых на лошадь и на автомобиль, см. главу «Коллекция».
  44. Отсюда — хорошо известная неприязнь среднего водителя к автомобильной технике безопасности (ремням и так далее). Безопасность пусть будет дома — машина же в этом смысле именно нечто иное, чем дом, нечто обратное ему.
  45. Не так давно подобное отношение нарциссического сообщничества через посредство вещи или же целой системы вещей было показано, в ситуации супружеской пары, в романе Жоржа Перека «Вещи» (издательство «Летр нувель», 1965). Очевидно, здесь и заключается современная особенность семейной жизни: сегодня все способствует тому, чтобы вещи питали собой взаимоотношения, а взаимоотношения (сексуальные, супружеские, семейные, микрогрупповые) оказывались рамкой для потребления вещей.
  46. Само слово «автомобиль» в разных языках бывает как мужского, так и женского рода.
  47. Здесь мы ограничимся лишь анализом «старинных» вещей, составляющих наиболее полный образец вещей «внесистемных». Очевидно, однако, что подобному анализу на тех же самых основаниях могут быть подвергнуты и другие категории маргинальных вещей.
  48. Подобно тому как природность — это по сути отречение от природы, так и историчность есть отказ от истории, скрываемый за превознесением её знаков: история присутствует, но не признается.
  49. Фактически старинная вещь вполне интегрируется в структуры «среды», поскольку там, где она помещена, она в общем переживается как «теплый» элемент, в противоположность всему «холодному» современному окружению.
  50. Ещё раз повторим, что это приложимо и ко всем экзотическим вещам: для современного человека удалённость по географической широте вполне эквивалентна погружению в прошлое (ср. туризм). Ручные поделки, туземные изделия, сувениры разных стран чаруют не столько своей живописной множественностью, сколько связью с прежними формами и способами производства, отсылая к иному, ушедшему в прошлое миру, который всегда сопрягается с миром детства и детских игрушек.
  51. Два этих движения идут в противоположных направлениях: поскольку старинная вещь стремится интегрироваться в нынешнюю культурную систему, она из глубины прошлого знаменует в настоящем пустое временное измерение. Поскольку же она является индивидуальной регрессией, то она, напротив, устремлена из настоящего в прошлое, пытаясь спроецировать в него пустое измерение бытия.
  52. В таком смысле реликвия — это возможность заключить существо Бога или душу мёртвых в некоторую вещь. И реликвия не может не быть оправлена в раку. Ценностный смысл как бы «перетекает» на золотую раку от реликвии, демонстрируя её подлинность и тем самым делая её ещё более символически эффективной.
  53. Таким образом, туристическая поездка всегда сопровождается поисками утраченного времени.
  54. Не будем искать здесь буквальных соответствий — для современных вещей функциональное поле членится иначе, чем для старинных. Кроме того, в случае последних функциональность фигурирует лишь как отменённая функция.
  55. Таким раздвоением традиционно уникального домашнего очага на главное и второстепенное местожительство, на жилище функциональное и «натурализованное», по-видимому, лучше всего иллюстрируется процесс систематизации: чтобы достигнуть равновесия, система распадается на формально противоречивые, а по сути взаимодополнительные члены. Это проявляется во всём повседневном быте в целом — в структуре труда-досуга, где досуг отнюдь не преодолевает активную жизнь и даже не даёт из неё выхода, а просто одна и та же будничная жизнь распадается надвое и по ту сторону реальных противоречий утверждается как связная и завершённая система. На уровне отдельных вещей этот процесс, разумеется, не так заметен, но любая вещь-функция всё равно способна сходным образом разделиться пополам, формально противопоставившись сама себе и тем самым ещё лучше интегрируясь в целое.
  56. Для ребёнка окружающие предметы также первоначально исходят от Отца (а в самом раннем возрасте — и от фаллической матери). Присваивая себе вещи, можно присвоить себе могущество Отца (Р. Барт отмечает это в связи с автомобилем — «Реалите», октябрь 1963 года). Пользование вещью соответствует процессу идентификации с Отцом, включая все вытекающие отсюда конфликты; оно всегда двойственно и в чём-то агрессивно.
  57. Это, несомненно, все сильнее сказывается по мере восхождения по социальной лестнице, но уже начиная с весьма низких слоёв, с некоторого минимального уровня «стэндинга» и «городской аккультурации».
  58. Г-н Форон, президент общества собирателей сигарных колец (см. журнал «Льен», «Клуб франсэ дю ливр», май 1964 года).
  59. Но отсюда же и неудовлетворённость, связанная с тавтологичностью всей системы.
  60. Серия почти всегда представляет собой своеобразную игру, когда один из элементов можно выделить и рассматривать как модель. Мальчик бросает на землю металлические крышки от бутылок: какая из них упадёт лицом вверх? Совсем не случайно, что в конечном счёте ей оказывается одна и та же, — просто он на ней остановил свой выбор. Он сам является и этой моделью, и всей придуманной им иерархией; он отождествляет себя не с одной из крышек, а с тем фактом, что она непременно выигрывает. Но он присутствует и во всех остальных как в немаркированных членах оппозиции; кидая их одну за другой, он разыгрывает своё развёртывание в серию, а тем самым превращает себя в модель — в ту, что выигрывает. Этим иллюстрируется и психология коллекционера — коллекционируя те или иные избранные предметы, он всякий раз сам выступает как предмет у них во главе.
  61. Ж. де Лабрюйер. Характеры, или Нравы нынешнего века. — М.-Л., 1964. С. 314. — Прим. перев.
  62. При этом таким последним членом может оказаться любой элемент серии: любая гравюра Калло может стать той самой, без которой у меня не будет «полного Калло».
  63. Сама вещь непосредственно составляет основу целой сети привычек, служит центром кристаллизации поведенческих стереотипов. И обратно: нет. пожалуй, такой привычки, которая не образовывалась бы вокруг какой-то вещи. Вещи и привычки в повседневном быту неизбежно определяют друг друга.
  64. С другой стороны, они свидетельствуют (вспомним об исчезновении больших комнатных часов) о необратимой тенденции современных вещей к миниатюризации и индивидуализации. Сверх того, наручные или карманные часы представляют собой самый старинный, самый маленький, самый близкий к нам и самый дорогостоящий из механизмов индивидуального пользования. Это интимный механический талисман, сильно нагруженный психически, предмет повседневной сопричастности, фасцинации (у детей) и зависти.
  65. Вместо скорости в пространстве её эквивалентом выступает здесь точность: время следует пожирать минута в минуту.
  66. То, что коллекционерство есть игра со смертью (страсть) и в этом смысле символически сильнее самой смерти, можно проиллюстрировать забавной историей из Тристана Бернара. Некий человек коллекционировал своих сыновей: законных и незаконных, от первого и второго брака, приёмыша, найденыша, бастарда и так далее. Как-то раз он собрал их всех на пир, и тут один циничный друг сказал ему: «Одного сына не хватает». «Какого же?» — тревожно всполошился тот. — «Рожденного посмертно». И тогда коллекционер, повинуясь своей страсти, зачал с женой нового ребёнка и покончил самоубийством.
  67. Та же самая система в чистом виде, в отсутствие конкретной тематики, обнаруживается и в азартной игре, которая поэтому оказывает на людей ещё более сильное завораживающее действие. Игра знаменует собой чистую посмертность, в ней чистая субъективность нагружает чистую серийность своим воображаемым господством, достоверно зная, что при любых превратностях игры в ней никому не дано восстановить реальные условия жизни и смерти.
  68. Это, само собой, касается и «комнатных животных», вообще «предмета» всякого сексуального отношения, с которым в случае ревности обращаются примерно так же.
  69. Разочарование как внутреннюю движущую силу регрессивной системы и серийности не следует путать с нехваткой, о которой говорилось выше, — то был, напротив, фактор выхода за рамки системы. При разочаровании субъект продолжает инволюцию внутри системы, при нехватке осуществляет эволюцию (относительную) к миру.
  70. В пределе это могут быть волосы, ступни ног, а если регрессия зайдёт ещё дальше, то и фетишистская кристаллизация детализации и безличности предельно далеко от живого человека, в подвязке или бюстгальтере; перед нами вновь материальная вещь, для обладания которой характерна полная устранённость чужого присутствия.
  71. Потому-то в подобном случае страсть и обращается на фетиш, где живой сексуальный объект радикально упрощён до некоторой вещи, эквивалентной пенису и осмысляемой как таковая.
  72. В этом смысле собственническое самоотождествление с живым существом срабатывает постольку, поскольку последнее воспринимается как бесполое — например, маленький ребёнок. «Что, «у нас» головка болит?» — говорят младенцу. Или даже так: «Ах, «у меня» головка болит (!)» По отношению к существу, обладающему полом, такое отождествляющее смешение блокируется страхом кастрации.
  73. Такое разграничение серийного удовлетворения и собственно удовольствия очень существенно. Во втором случае перед нами как бы удовольствие от удовольствия, где удовлетворение превосходит само себя и утверждается как отношение к чему-то или кому-то. В серийном же удовлетворении это «что-то» или «кто-то», второй член, благодаря которому удовольствие и обретает своё качество, — исчезает, отсутствует, не получает удовлетворения; в результате удовлетворение отбрасывается в серийную череду, проецируя вширь необретённую целостность и компенсируя её повторением одного и того же. Вот почему люди, однажды перестав читать покупаемые ими книги, покупают их всё больше и больше. И потому же многократное повторение полового акта или же смена партнёров бесконечно компенсируют собой исчерпанность любовных открытий. Удовольствие от удовольствия ушло — остаётся удовлетворение. Одно исключает другое.
  74. Однако даже и в этом случае другие люди нужны коллекционеру лишь как свидетели его коллекции, и в уже сложившиеся отношения между субъектом и объектом они включаются лишь на правах третьего.
  75. Иное дело, например, наука или память, которые также представляют собой коллекцию, но коллекцию фактов, знаний.
  76. В данном пункте отсылаем к нашему анализу риторики форм («Смысловые элементы «среды»: формы»), а в плане социологическом — к главе «Модели и серии».
  77. Так, в плане форм «крыло» автомобиля через наглядность своей формы коннотирует абсолют скорости.
  78. Конечно, это наталкивается и на известное психологическое сопротивление: так, «героически» персонализированное вождение машины не может примириться с автоматическим переключением скоростей. Но подобный «личностный» героизм обречён волей-неволей исчезнуть.
  79. Это ещё касается даже и механических вещей: так, автомобиль, в своей функции транспортного средства, по-прежнему сохраняет в себе образ человека. В выборе своих очертаний, форм, внутреннего устройства, способа движения и горючего он уже не раз отвергал те или иные структурные возможности, повинуясь морфологическим, поведенческим и психологическим императивам человека.
  80. О персонализации см. ниже, в главе «Модели и серии». Помимо прочего, автоматизация во многом обусловлена ещё и мотивациями моды и расчетами производителей: достаточно даже самой мелкой дополнительной автоматизации какой-нибудь вещи, чтобы сразу сделать устаревшими целые классы других изделий.
  81. Но некоторый минимум реально-практической применимости всё-таки требуется, как алиби для проекции воображаемого.
  82. В таком мире миниатюрных, бесшумных, неопосредованных и безупречных устройств большой, наглядно зримой вещью остаётся автомобиль, в котором живо ощущается присутствие двигателя и процесс вождения.
  83. Здесь проходит рубеж: машина, способная изготовить идентичную себе машину, технологически немыслима. То был бы, разумеется, верх автономии, а её дискурс всегда заканчивается тавтологией. Но наше воображаемое не может до этого дойти, разве что ценой магически-инфантильной регрессии до стадии автоматического удвоения (вегетативного размножения). Кроме того, подобная машина была бы и верхом абсурда: её единственной функцией было бы самовоспроизводство — как же ей при этом ещё и горох лущить? Для человека размножение именно что не составляет единственную функцию. Наше воображаемое не безумно — оно всё время поддерживает дистанцию между человеком и его двойником.
  84. Напомним ещё раз притчу об автомате XVIII века (см. выше, глава «Абстракция могущества»): когда иллюзионист, в качестве высшей уловки, делает механическими свои собственные жесты и чуть разлаженной свою собственную внешность, то это опять-таки нужно для того, чтобы возвратить спектаклю его смысл — удовольствие от различия между автоматом и человеком. Зрителям было бы слишком не по себе теряться в догадках, который из двух «настоящий». А иллюзионист знал, что совершенство автомата важно, но ещё важнее разница между ним и человеком, так что лучше уж пускай машину принимают за человека, а человека за машину.
  85. Безусловно, для целого исторического периода влияние капитализма было здесь решающим. Но с достижением известного уровня технической эволюции и доступности изделий и благ все становится не столь ясно.
  86. В этом смысле понятно, что и кино и телевидение прошли или проходят мимо своих грандиозных возможностей «переменить жизнь». Как пишет Эдгар Морен («Кино и человек воображаемый», с. 15), «никого не удивляет, что кинематограф с самого своего рождения круто отошёл от своих очевидных научно-технических задач, вступил в стихию зрелищ и превратился в «кино»… Бурный подъём «кино» обернулся атрофией таких его потенций

СИСТЕМА ВЕЩЕЙ — это… Что такое СИСТЕМА ВЕЩЕЙ?

(«Le system des objets», 1968) — одна из первых работ Бодрийара , намечающая всю дальнейшую проблематику его творчества и представляющая собой развернутую критику «общества потребления» на основе социологизации коннотативной семиологии Р. Барта . Помимо очевидного влияния последнего (например, «Нулевой степени письма», «Системы моды», «Мифологий») также прослеживаются следы идей К. Леви-Стросса , М. Мосса , Ж. Лакана , Г. Маркузе и др.

Во многом заимствуя марксистскую и психоаналитическую фразеологию, Бодрийар тем не менее дистанцируется от структуралистской интерпретации марксизма и психоанализа. Данная установка позволяет Бодрийару предвосхитить критику постмодернизма изнутри и зафиксировать воплощение концептуальных построений и мифологем постструктурализма на «реальном», объектном, иначе — вещном уровне. В то же время Бодрийара интересуют не столько сами вещи, «определяемые в зависимости от их функции или же разделенные на те или иные классы для удобства анализа, но процессы человеческих взаимоотношений, систематика возникающих отсюда человеческих поступков и связей». При этом основное внимание уделяется не технологии, представляющей нечто существенное, «глубинный уровень вещей» или денотат, что потребовало бы выявления «технем» по аналогии с морфемами и фонемами, а нарушениям связности технологической системы, т.е. тому, как «рациональность вещей борется с иррациональностью потребностей» и «где действует не связная система вещей,  а непосредственно переживаемая противоречивость». В этой связи Бодрийар признает некоторую ограниченность метода Барта, поскольку «в вещи коннотация ощутимо изменяет и искажает ее технические структуры», в силу чего техническая система с неизбежностью ускользает в систему культуры, которая, в свою очередь, «воздействует на технический строй вещей и делает сомнительным их объективный статус». Поэтому, коль скоро «гуманитарная наука может быть лишь наукой о смысле и его нарушении», то «описание системы вещей невозможно без критики практической идеологии этой системы».


Данный подход позволяет Бодрийару выделить четыре самостоятельных и соотносимых друг с другом ракурса описания системы вещей: «функциональную систему, или дискурс вещей», «внефункциональную систему, или дискурс субъекта», «мета- и дисфункциональную систему: гаджеты и роботы» и «социоидеологическую систему вещей и потребления». Функциональная система задается оппозицией расстановки и среды. Если технический императив дискурса расстановки предполагает смыслы игры и исчислимости функций вещей, то культурный дискурс  среды — исчислимость красок, материалов, форм и пространства. По сравнению с традиционной обстановкой, где «действует тенденция занять, загромоздить все пространство, сделать его замкнутым», а согласованность и монофункциональность вещей символизируют семейные и социальные структуры патриархата обстановка современная состоит исключительно из вещей, приведенных к нулевой степени и освобожденных в своей функции. «Буржуазная столовая обладала структурностью, но то была замкнутая структура. Функциональная обстановка более открыта, более свободна, зато лишена структурности, раздроблена на различные свои функции». «Таинственно уникальное» отношение к вещи, служившей знаком личности ее обладателя, сменяется конструктивным отношением организатора порядка и сводится лишь к размещению и комбинаторной игре вещей. Современная расстановка — это «кровать без ножек, занавесей и балдахина», разборная мебель. «Окон больше нет, а свет, вместо того, чтобы проникать извне, стал как бы универсальным атрибутом каждой вещи». В то же время, источник света скрыт как «лишнее напоминание о том, откуда происходят вещи». Повсеместно исчезновение зеркал, которое долгое время «не просто отражало черты индивида, но и в своем развитии сопровождало развитие индивидуального сознания как такового». (Ср. «стадию зеркала» у Лакана.) «Человек расстановки» мыслит мир не как дар, который нужно раскрыть и увековечить, но как нечто приобретенное, как изделие, которое можно и должно калькулировать, трансформировать и контролировать. «Субъект есть порядок, который он вносит в вещи, и в этом порядке не должно быть ничего лишнего, так что человеку остается лишь исчезнуть с рекламной картинки. Его роль играют окружающие его вещи. В доме он создает не убранство, а пространство, и если традиционная обстановка нормально включала в себя фигуру хозяина, которая яснее всего и коннотировалась всей обстановкой, то в «функциональном» пространстве для этой подписи владельца уже нет места». В структурах среды краска подчиняется исчислимому бинарному коду теплого и холодного, задающему комбинаторику оттенков. Яркая краска трансформируется в пастельные тона и выступает «более или менее сложным условием задачи в ряде других, одним из составных элементов общего решения».

По мнению Бодрийара, «именно в этом состоит ее функциональность, то есть абстрагированность и исчислимость». Поэтому даже традиционные, природные краски и материалы выступают лишь в качестве маркера идеи Природы, или «природности». «Домашнюю среду преобразует не «настоящая» природа, а отпускной быт — это симулякр природы, изнанка быта будничного, живущая не природой, а Идеей Природы; по отношению к первичной будничной среде отпуск выступает как модель и проецирует на нее свои краски». Подобное освобождение от «природной символики» намечает переход к полиморфности и снимает оппозицию натурального и синтетического как «оппозицию моральную». «В чем, собственно, «неподлинность» бетона по сравнению с камнем?» В этом смысле разнородные сами по себе краски и материалы в силу своей абстрактности оказываются однородными в качестве знаков культуры и могут образовывать связную интегрированную систему. «Абстрактность делает их подвластными любым сочетаниям». С другой стороны, сущность системы наиболее полно выражается в широком применении стекла. В стекле — нулевой степени материала — сосредоточена, по мнению Бодрийара, мифологическая «двойственность среды». Стекло означает близость и дистанцию, «прозрачность без проницаемости», благодаря чему оно становится идеальной упаковкой. Посредством прозрачных стен «весь мир вводится в рамки домашнего мирка как зрелище». Но также и человеческое отношение, возникающее в структурах расстановки и среды, становится мифологизированным, определяется мерцающим чередованием интимности-дистантности и оказывается подвижно-функциональным, «то есть в любой момент возможным, но субъективно нефиксированным, разные типы отношений должны обладать свободой взаимного обмена» (позднее такое отношение было осмыслено Бодрийаром как «cool», или прохладное).

Таким образом, согласно «С.В.», функциональная система среды и расстановки представляет собой децентрализированное пространство сообщающихся (сочетающихся, коммуницирующих) между собой вещей и цветовых пятен. Такая система за счет нарастающей дифференциации функций осуществляет преобразование глубины в поверхность, жестуальности усилия в жестуальность контроля. Если ранее домашний очаг выполнял функции освещения, обогрева и приготовления пищи, то затем кухонная плита берет на себя их часть и, наконец, возникает многообразие предметов, каждый из которых предназначен для выполнения какой-либо одной операции. То, что в трудовой жестуальности сублимировалось (а значит, символически реализовывалось), сегодня просто вытесняется. Система становится «дискретным полем функциональных ассоциаций», питаемых абстрактной энергией (например, электричеством) и абстрактным мышлением. Символическое измерение этой системы, постулирует Бодрийар, равно нулю. «Человеческое тело теперь наделяет вещи лишь знаками своего присутствия, а в остальном они функционируют автономно». Человеку среды и расстановки соответствует «человек функциональный», у которого «первично-телесные функции отступают на второй план перед функциями окультуренными». Причем эта «окультуренная» симулятивная функциональность, или функциональность «второго плана», означает исключительно приспособленность одной формы к другой, т.е. определяется степенью включенности в абстрактную систему культуры. Бодрийар делает вывод: «если симулякр столь хорошо симулирует реальность, что начинает эффективно ее регулировать, то ведь тогда, по отношению к такому симулякру, уже сам человек становится абстракцией!».

Установки функциональной и внефункциональной систем являются, согласно Бодрийару, взаимодополнительными и способствуют интеграции целого; вещь старинная или экзотическая, которая на первый взгляд не вписывается в абстрактно-исчислимое знаковое отношение, также обретает двойственный смысл. Природность вещи в первой оборачивается ее историчностью во второй (т.е. подобно тому, как Природа отрицается природностью, так и История отрицается историчностью). Стремление к подлинности, возрождение мифа о первоначале, реставрирование являются по сути поисками алиби или ино-бытия системы. «Чтобы достигнуть равновесия, система распадается на формально противоречивые, а по сути взаимодополнительные члены». И если функциональный предмет является небытийностью, то в предмете мифологическом, минимально функциональном и максимально значимом, «символизируется внутренняя трансцендентность реальности»; этот «фантазм сублимированной подлинности» представляет собой регрессивный дискурс, обращенный уже не к другим, а к себе, отсылающий к детству, предкам, природе. «В рамках цивилизации, где синхрония и диахрония  стремятся к всеобъемлющему систематическому контролю над действительностью, она образует (как в плане вещей, так и в плане поступков и социальных структур) третье, анахроническое измерение. Свидетельствуя о том, что системность дает осечку, это регрессивное измерение тем не менее в этой же самой системе и укрывается, парадоксальным образом позволяя ей функционировать».

Такую цивилизацию Бодрийар определяет как цивилизацию «культурного неоимпериализма»: набор современных форм потребления дополняется набором форм потребления прошлого или географически и исторически отдаленного экзотического. В то же время, по Бодрийару, каждая вещь имеет две функции, находящиеся в обратном соотношении, — быть используемой и быть обладаемой. Первая связана «с полем практической тотализации мира субъектом», вторая — «со стремлением к абстрактной самототализации субъекта вне мира». Серия маргинальных вещей, абстрагированных от своей функции, образует коллекцию; вещи, ее составляющие, оказываются «равноценными в плане обладания, то есть страсти к абстракции». Причем предлагаемая Бодрийаром трактовка коллекционирования весьма широка и, наряду с традиционным пониманием, включает обладание пространством («автомобиль пожирает километры»), временем (часы), разведение домашних животных, любовное обладание, науку как коллекцию фактов и знаний, наконец, «человек всегда коллекционирует сам себя». «Коллекция может служить нам моделью обладания» и выступает «как мощный компенсаторный фактор в критические фазы сексуальной революции». В силу чего вещи получают всю ту нагрузку, которую не удалось реализовать с людьми. В пределе, коллекция может возникнуть из деструктурируемой вещи, в результате своеобразной перверсии. Иллюстрируя это, Бодрийар приводит пример из фильма Ж.-Л. Годара «Презрение», где «на фоне «обнаженной натуры» разворачивается следующий диалог: — Ты любишь мои ступни? — спрашивает она… — Да, люблю. — Ты любишь мои ноги? — Да. — А мои бедра? — Да, — говорит он опять, — я их люблю. (И так далее снизу вверх, вплоть до волос.) — Значит, ты любишь меня целиком». Тем не менее, различие коллекции и простого накопительства состоит в ее культурной сложности и принципиальной незавершенности. Только недостающая в коллекции вещь может дать начало социальному дискурсу. Замкнутое самонаправленное существование коллекционера осмысленно лишь постольку, поскольку существует уникальный недостающий предмет. Но даже и в этом случае это существование оказывается неполноценным, так как материал коллекции — вещи — «слишком конкретен и дисконтинуален, чтобы сложиться в реальную диалектическую структуру» (за исключением разве что науки или памяти).


Следуя схеме Барта, Бодрийар от рассмотрения вещей в их объективной и субъективной систематизации переходит к анализу их коннотаций. Так, «техническая коннотация» возводится к абсолюту автоматики, которая выступает моделью всей техники. Автоматизация сама по себе вовсе не означает высокой техничности. Напротив, «это определенная замкнутость, функциональное излишество, выталкивающее человека в положение безответственного зрителя. Перед нами — мечта о всецело покоренном мире, о формально безупречной технике, обслуживающей инертно-мечтательное человечество». В то же время автоматика по своей сути антропоморфна, это «персонализация на уровне вещи», сделавшейся «совершенно-автономной монадой». Пределом автоматизации служит «гаджет», «штуковина» — вещь поли-, пара-, гипер- и метафункциональная (например, «очистка яиц от скорлупы с помощью солнечной энергии»). Фактически подобные вещи оказываются лишь субъективно функциональными. «В автоматике иррационально проецировался образ человеческого сознания, тогда как в этом «шизофункциональном» мире запечатлеваются одни лишь обсессии». Вещь, переступающая свою объективную функцию, всецело включается в строй воображаемого. В этой связи фантастика, по мнению Бодрийара, «изобрела одну-единственную сверхвещь — робота». Миф о роботе «вбирает в себя все пути бессознательного в сфере вещей», синтезирует «абсолютную функциональность» и «абсолютный антропоморфизм». В мифологии робота сочетаются мотивы раба, неполноценной копии человека (робот лишен пола), бунта и саморазрушения. Именно в этом заключается притягательность соблазна мифологии — недостигаемый предел человеческого. Так и поломка вещи всегда переживается человеком двойственно: «она подрывает надежность нашего положения, но и одновременно и материализует наш постоянный спор с самим собой, который также требует к себе удовлетворения». Вещь, которая не ломается, «вызывает страх». Поломка вещи (в пределе — ее смерть), означая ее фатальность, сексуальность и реальность, питает психологическую систему проекций, для которой важен зазор между функциональностью и дисфункциональностью вещи, ее «фантазматическая, аллегорическая, подсознательная «усвояемость». Другой тип коннотаций возникает в социоидеологической системе вещей. Статус современной вещи определяется оппозицией модели и серии. Если в традиционных обществах модель не порождала серию, а свой статус вещь получала от общественного строя (т.е. трансцендентность модели совпадала со «стильностью»), то в современности серийная вещь не является ирреальной по отношению к идеальной модели, а модель больше не замыкается в рамках привилегированного меньшинства. «Психологически это чрезвычайно важно, поскольку в силу этого пользование серийными вещами всегда имплицитно или эксплицитно сопровождается учреждением модели, несмотря на фрустрацию и полную материальную невозможность такую модель заполучить». «Психосоциологическая динамика» возводит серию в модель и постоянно тиражирует модель в серию, аннигилируя и «чистую модель», и «чистую серию». Следовательно, динамика модели и серии функционирует на некоем вторичном уровне, а именно уровне маргинальных различий, составляющих систему культуры.

Сегодня, полагает Бодрийар, ни одна вещь не предлагается для использования в нулевой степени . Различия и нюансы между вещами столь многочисленны и одновременно незначительны, что покупатель, делая выбор, «личностно вовлекается в нечто трансцендентное вещи», персонализируя ее. Функция персонализации, по Бодрийару, «фактор не просто добавочный, но и паразитарный». Маргинальные различия, образуя моду, «служат двигателем серии и питают собой механизм интеграции». Но механизм этот абстрактен, в конечном итоге, модель трансформируется в идею модели. Наряду с совершенствованием «идеальной модели» «модель реальная» и следующая из нее серия приходят в упадок. Вещь для постоянного обновления системы моды и системы потребления изготавливается искусственно непрочной и недолговечной. Серия не должна ускользать от смерти. Псевдопротиворечие между краткосрочной эфемерностью и долговечной надежностью позволяет переживать модель как серию, быть модным, современным; но также оно наделяет вещь массой экономических коннотаций. В частности, «главные» вещи предстают еще и под знаком кредита — «премии от всего строя производства», составляющей «права и обязанности гражданина потребителя». Если «серия дает нам возможность опережающего пользования моделью», то кредит — «опережающего пользования вещами во времени». В результате этого «магического» процесса человек оказывается отсрочен от своих вещей: ранее он был вынужден экономить, чтобы потом, купив вещь, рассчитаться со своим прошлым и с надеждой смотреть в будущее; сегодня наблюдается феномен «предшествующего будущего», когда потребление опережает производство. «Новая этика потребления» означает и новое принуждение, по аналогии с феодальным; однако «наша система основана на своеобразном сообщничестве» продавца-покупателя — «обязанность покупать, чтобы общество продолжало производить, а сам он мог работать дальше, дабы было чем заплатить за уже купленное». Фактически вещи предназначены только для этого — чтобы их производили и покупали. Человек же, получая от общества кредит формальной свободы, сам кредитует общество, отчуждая от себя собственное будущее. Наконец, вся социологическая система вещей и потребления, а в конечном итоге вся система вещей (такие явления, как «персонализация», метастатическая дифференциация и разрастание функций, различий и самих вещей, «деградация технических структур в пользу структур производства и потребления», поломки и вторичные функции) получает в рекламе окончательную автономию и завершенность. Реклама как чистая коннотация радикально двойственна: это и дискурс о вещах, и дискурс-вещь, служащая предметом потребления в качестве предмета культуры. Первичная, «объективная» функция рекламы, ставящая целью внушение покупки определенной марки товара, в рекламном дискурсе нейтрализуется: «рекламный дискурс разубеждает не меньше, чем убеждает». Однако, «сопротивляясь все лучше и лучше рекламному императиву, мы зато делаемся все более чувствительнее к рекламному индикативу». Императив и индикатив в рекламе воспроизводят мифологическую структуру алиби: «под прикрытием его /рекламируемого товара. — Н.К./ наглядной очевидности осуществляется невидимая операция интеграции». Реклама действует согласно «логике Деда Мороза», т.е. логике вовлеченности в легенду — «мы в нее не верим, и однако она нам дорога». Тем самым реклама способствует инфантильной регрессии к социальному консенсусу и «непроизвольному усвоению смыслов социальной среды», тем более, что она всегда предоставляется в дар и «старается восстановить инфантильную неразличимость между предметом и его желанием, отбросить потребителя к той стадии, на которой ребенок еще не отличает мать от ее даров». В то же время реклама подавляет, изображая мир, приспособленный к потребностям индивида; поэтому функцией, по сути пустого, рекламного образа является «показывать и не даваться». К тому же реклама как «самый демократический товар» упрощена до предела, она не образует языка, но лишь универсальный языковой код: образ отсылает только к образу, вовлекая в оборот и реальную жизнь. Так, понятие социального статуса все более упрощается, превращаясь в «стэндинг» — социальную характеристику, интегрирующую рекламные опознавательные знаки (например, чай как «знак хорошего вкуса», часы — символ достатка и т.д.).

Подобная виртуализация действительности является, по Бодрийару, следствием эволюции потребления, которое из первоначального удовлетворения потребностей стало «активным модусом отношения» не только к вещи, но и к коллективу и всему миру, т.е. фундаментом нашей культуры. Потребление есть «деятельность систематического оперирования знаками», «тотальная идеалистическая практика». Следовательно, вещь, чтобы быть потребленной, должна стать знаком, точнее, вещи более не потребляются, а только идеи вещей. В этом плане весьма показательна этимология: французский глагол se consommer «потребляться» значит «осуществляться», но также и «уничтожаться».

Тот факт, что Революция стала в обоих смыслах потребляться как Идея Революции, побудил Бодрийара дополнить Марксов анализ капитализма «политической экономией знака». Помимо этого дальнейшее развитие получили уже заложенные в «Системе вещей» идеи симулятивной реальности, утопии символического обмена и смерти, а также метафоры «соблазна», «нулевой степени», «зеркала», «короткого замыкания» и «метастатического размножения». Следуя социально-критической установке Барта «мифологизировать мифологию», Бодрийар по сути противостоит системе и за счет отсутствия строгого определения «вещи» и оперирования «ею» в самых различных контекстах мифологизирует само основание культуры потребления. Разумеется, некоторые высказанные Бодрийаром в 1968 мысли сегодня могут показаться несколько наивными, как может броситься в глаза и непроясненность и произвольность терминологии. Однако уже тогда ему удалось описать маргинальные явления, гораздо позже ставшие очевидными и актуальными, в частности, тот факт, что в системе вся энергия тратится на то, чтобы ее вырабатывать, и что проект модерна не исчез — «просто он довольствуется знаковой реализацией через вещь-объект. То есть объект потребления — это как раз и есть то самое, в чем «смиряется» «проект».

Н.Л. Кацук

Социология: Энциклопедия. — Минск: Интерпрессервис; Книжный Дом.
А.А. Грицанов, В.Л. Абушенко, Г.М. Евелькин, Г.Н. Соколова, О.В. Терещенко.
2003.

Система (системы) вещей — Определение и значение

Система (системы) вещей — Определение и значение | Библейский словарь

Хотели бы вы прочитать эту статью в %%?

да

Нет

Система (и) вещей

Перевод греческого слова ai · onʹ , когда оно относится к текущему положению дел или особенностям, которые различают определенный период времени, эпоху или возраст.Библия говорит о «нынешней системе вещей», имея в виду преобладающее положение дел в мире в целом и мирской образ жизни. (2Тм 4:10) Посредством завета Закона Бог ввел систему вещей, которую некоторые могли бы назвать израильской или еврейской эпохой. Посредством искупительной жертвы Иисус Христос был использован Богом, чтобы ввести другую систему вещей, которая в первую очередь касается собрания помазанных христиан. Это ознаменовало начало новой эпохи, характеризующейся реалиями, предсказанными заветом Закона.Во множественном числе эта фраза относится к различным системам вещей или преобладающим положениям дел, которые существовали или будут существовать (Мф 24: 3; Мистер 4:19; Ro 12: 2; 1Кр 10:11.

Распечатать

доля

доля

Система (ы) вещей

nwtstg

Показать содержание

.

система вещей — определение

Примеры предложений с «системой вещей», память переводов

jw2019 Таким образом, вывод системы вещей, обозначенный здесь как время жатвы, не будет относиться к выводу еврейской системы вещей , в данном случае, ни к заключению о «состоянии», в котором «пшеница» и «сорняки» росли вместе, нетронутые, но должны относиться к концу той же системы вещей, о которой позже упоминал апостол, то есть, «Нынешняя система вещей», отмеченная сатанинским господством. jw2019 Итак, этой системе вещей придет конец, но будет следующая система вещей, новая система вещей, которая последует за ней. jw2019 Это указывает на то, что будут существовать системы вещей или состояний в рамках общей «грядущей системы вещей», даже если система вещей согласно завету Закона включает взаимосвязанные, современные системы, как уже было показано. jw2019 Однако свидетельства показывают, что вместо этого он ссылался на нынешнюю нечестивую систему вещей и на систему вещей, которая будет представлена ​​по завершении этой нечестивой системы вещей. jw2019 Когда Павел писал Тимофею о тех, кто был «богат нынешней системой вещей», он, несомненно, имел в виду не еврейскую систему вещей или эпоху, поскольку в своем служении Тимофей имел дело не только с евреями-христианами, но и со многими людьми. Христиане-язычники и богатство любого из этих христиан-язычников вряд ли будут связаны с еврейской системой вещей. jw2019Затем, когда эта злая система вещей подходит к своему концу, они могут надеяться пережить ее, чтобы войти в новую систему вещей после Армагеддона, даже если Ной и его семья пережили Потоп, чтобы войти в новую систему вещей.- Луки 16: 9. jw2019 Заключение системы вещей: см. Примечания для изучения на Мф 13:39; 24: 3 и Глоссарий, «Заключение системы вещей»; «Система (ы) вещей». jw2019a Система вещей: Или «возраст». —См. Примечания к изучению Матфея 13:22; 24: 3 и Глоссарий, «Заключение системы вещей»; «Система (ы) вещей». jw2019 Истинно, полный конец или завершение еврейского государства или системы вещей было достигнуто в 70 году н. Э., Но не завершение более широкой системы вещей, для которой эта еврейская система была просто пророческим образцом или прообразом. jw2019 Фактически, написав под божественным вдохновением, он назвал сатану «богом этой системы вещей», сказав: «Бог этой системы вещей ослепил умы неверующих, что озарение славной благой вести о Христе, образе Божьем, может не просвечивать ». jw2019 (1Кр 1: 19-28) Павел напомнил коринфским христианам, что «мудрость этой системы вещей [и] мудрости властителей этой системы вещей» ни к чему не приведет; следовательно, такая мудрость не была частью духовного послания апостола. jw2019 Поскольку все это не могло произойти без конца системы вещей, когда же завершится система вещей? jw20194: 3, 4) Вавилон Великий является частью этой системы вещей на земле, а дьявольский «бог этой системы вещей» — ее бог, и она причастна к его духу. jw20194 Великий Пророк, Иисус Христос, дал сложный «знак» вещей, которые должны были произойти, чтобы отметить не только завершение иудейской системы вещей в первом веке, но и конец всемирной системы вещей сегодня. jw2019 Павел показал, что именно так и было, когда он писал: «Теперь мы говорим мудрость среди зрелых, но не мудрость этой системы вещей и не мудрость правителей этой системы вещей, которые ни к чему не приведут. . jw20196 Теперь мы говорим мудрость между зрелыми +, но не мудрость этой системы вещей * и не мудрость правителей этой системы вещей, которые ни к чему не приведут. jw2019 Апостол Павел писал: «Теперь мы говорим мудрость между зрелыми, но не мудрость этой системы вещей и не мудрость властителей этой системы вещей, которые ни к чему не приведут. jw2019 Итак, как Павел далее сказал: «Мы говорим мудрость между зрелыми, но не мудрость этой системы вещей и не мудрость правителей этой системы вещей, которые ни к чему не приведут. jw20196 Теперь мы говорим мудрость среди зрелых людей * +, но не мудрость + этой системы вещей или мудрости правителей этой системы вещей * +, которые ни к чему не приведут. jw2019 Апостол Павел писал: «Теперь мы говорим мудрость среди взрослых, но не мудрость этой системы вещей и не мудрость правителей этой системы вещей, которые ни к чему не приведут. jw2019 Точно так же и сейчас, хотя мы живем среди старой системы вещей под контролем сатаны, те из «других овец» Христа, которые познают истину, подпадают под христианскую систему вещей, которая будет служить ковчегом защита для них через войну Армагеддон. jw2019Это действительно захватывающе — быть живым и стать свидетелем исчезновения с большим шумом старой системы вещей и открытия новых, лучших систем вещей. jw2019 (2 Петра 2: 5; 3: 6, 7, 10-12) «Великая скорбь» в этой всемирной системе вещей достигает своей кульминации, и последние остатки этой нечестивой системы вещей уничтожаются, как и все человеческое общество людей, игнорирующих Бога, уничтожено. jw201911 Люди, даже большинство из них, не могут быть надежным проводником в этой «нынешней нечестивой системе вещей», потому что сатана является «богом этой системы вещей» и вводит в заблуждение всю обитаемую землю.

Показаны страницы 1. Найдено 13555 предложения с фразой система вещей.Найдено за 86 мс.Накопители переводов создаются человеком, но выравниваются с помощью компьютера, что может вызвать ошибки. Найдено за 0 мс.Накопители переводов создаются человеком, но выравниваются с помощью компьютера, что может вызвать ошибки. Они поступают из многих источников и не проверяются. Имейте в виду.

.

Интернет вещей: архитектуры, протоколы и приложения

Интернет вещей (IoT) определяется как парадигма, в которой объекты, оснащенные датчиками, исполнительными механизмами и процессорами, взаимодействуют друг с другом для достижения значимой цели. В этой статье мы рассматриваем современные методы, протоколы и приложения в этой новой развивающейся области. В этом обзоре предлагается новая таксономия технологий Интернета вещей, выделяются некоторые из наиболее важных технологий и описываются некоторые приложения, которые могут существенно изменить жизнь человека, особенно для людей с ограниченными возможностями и пожилых людей.По сравнению с аналогичными обзорными документами в этой области, этот документ является гораздо более всеобъемлющим по своему охвату и исчерпывающе охватывает большинство основных технологий, от датчиков до приложений.

1. Введение

Сегодня Интернет стал повсеместным, затронул почти все уголки земного шара и оказывает невообразимое влияние на человеческую жизнь. Однако путь еще далек от завершения. Сейчас мы вступаем в эру еще более широких возможностей подключения, когда к Интернету будет подключено очень большое количество устройств.Мы вступаем в эру «Интернета вещей» (сокращенно IoT). Этот термин был определен разными авторами по-разному. Давайте посмотрим на два самых популярных определения. Vermesan et al. [1] определяют Интернет вещей как простое взаимодействие между физическим и цифровым мирами. Цифровой мир взаимодействует с физическим миром с помощью множества датчиков и исполнительных механизмов. Другое определение Peña-López et al. [2] определяет Интернет вещей как парадигму, в которой вычислительные и сетевые возможности встроены в любой мыслимый объект.Мы используем эти возможности для запроса состояния объекта и, если возможно, для изменения его состояния. В общем, Интернет вещей относится к новому типу мира, в котором почти все устройства и устройства, которые мы используем, подключены к сети. Мы можем использовать их совместно для решения сложных задач, требующих высокой степени интеллекта.

Для этого интеллекта и взаимодействия устройства IoT оснащены встроенными датчиками, исполнительными механизмами, процессорами и трансиверами. IoT — это не единственная технология; скорее это совокупность различных технологий, которые работают вместе в тандеме.

Датчики и исполнительные механизмы — это устройства, которые помогают взаимодействовать с физической средой. Данные, собранные датчиками, должны храниться и обрабатываться разумно, чтобы на их основе можно было сделать полезные выводы. Обратите внимание, что мы широко определяем термин датчик ; мобильный телефон или даже микроволновая печь могут считаться датчиком, если они предоставляют информацию о своем текущем состоянии (внутреннее состояние + окружающая среда). Привод — это устройство, которое используется для изменения окружающей среды, например, регулятор температуры кондиционера.

Хранение и обработка данных могут выполняться на границе самой сети или на удаленном сервере. Если возможна какая-либо предварительная обработка данных, то она обычно выполняется либо на датчике, либо на каком-либо другом ближайшем устройстве. Затем обработанные данные обычно отправляются на удаленный сервер. Возможности хранения и обработки объекта IoT также ограничены доступными ресурсами, которые часто очень ограничены из-за ограничений размера, энергии, мощности и вычислительных возможностей.В результате основная задача исследования состоит в том, чтобы убедиться, что мы получаем нужные данные с желаемым уровнем точности. Наряду со сбором и обработкой данных существуют проблемы и с коммуникацией. Связь между устройствами IoT в основном беспроводная, поскольку они обычно устанавливаются в географически удаленных местах. Беспроводные каналы часто имеют высокий уровень искажений и ненадежны. В этом сценарии надежная передача данных без слишком большого количества повторных передач является важной проблемой, и, следовательно, коммуникационные технологии являются неотъемлемой частью исследования устройств IoT.

Теперь, после обработки полученных данных, необходимо предпринять некоторые действия на основе полученных выводов. Характер действий может быть разнообразным. Мы можем напрямую изменять физический мир с помощью исполнительных механизмов. Или мы можем что-то сделать виртуально. Например, мы можем отправить некоторую информацию другим умным вещам.

Процесс изменения физического мира часто зависит от его состояния в данный момент времени. Это называется контекстной осведомленностью . Каждое действие выполняется с учетом контекста, поскольку приложение может вести себя по-разному в разных контекстах.Например, человеку могут не нравиться сообщения из его офиса, которые прерывают его, когда он в отпуске.

Датчики, исполнительные механизмы, вычислительные серверы и сеть связи образуют базовую инфраструктуру инфраструктуры Интернета вещей. Однако есть много аспектов программного обеспечения, которые необходимо учитывать. Во-первых, нам нужно промежуточное ПО, которое можно использовать для подключения всех этих разнородных компонентов и управления ими. Для подключения множества различных устройств нам нужна большая стандартизация. Мы обсудим методы обмена информацией и действующие стандарты в разделе 7.

Интернет вещей находит различные применения в здравоохранении, фитнесе, образовании, развлечениях, социальной жизни, энергосбережении, мониторинге окружающей среды, домашней автоматизации и транспортных системах. Мы сосредоточимся на этих областях применения в разделе 9. Мы обнаружим, что во всех этих областях применения технологии Интернета вещей смогли значительно сократить человеческие усилия и улучшить качество жизни.

2. Архитектура IoT

Не существует единого консенсуса по архитектуре IoT, который согласован повсеместно.Разные исследователи предлагали разные архитектуры.

2.1. Трех- и пятиуровневые архитектуры

Самая базовая архитектура — это трехуровневая архитектура [3–5], как показано на рисунке 1. Она была представлена ​​на ранних этапах исследований в этой области. Он имеет три уровня, а именно уровни восприятия, сети и приложения. (I) Уровень восприятия — это физический уровень, который имеет датчики для восприятия и сбора информации об окружающей среде.Он определяет некоторые физические параметры или идентифицирует другие интеллектуальные объекты в среде. (Ii) Сетевой уровень отвечает за подключение к другим интеллектуальным объектам, сетевым устройствам и серверам. Его функции также используются для передачи и обработки данных датчиков. (Iii) Уровень приложения отвечает за предоставление пользователю услуг, специфичных для приложения. Он определяет различные приложения, в которых может быть развернут Интернет вещей, например, умные дома, умные города и умное здоровье.

Трехуровневая архитектура определяет основную идею Интернета вещей, но ее недостаточно для исследования IoT, поскольку исследования часто фокусируются на более тонких аспектах Интернета вещей. Вот почему в литературе предлагается гораздо больше многоуровневых архитектур. Один из них — это пятиуровневая архитектура, которая дополнительно включает в себя уровни обработки и бизнеса [3–6]. Пять уровней — это уровни восприятия, транспорта, обработки, приложения и бизнеса (см. Рисунок 1).Роль уровней восприятия и приложений такая же, как и в трехуровневой архитектуре. Мы очерчиваем функцию остальных трех уровней. (I) Транспортный уровень , передает данные датчиков с уровня восприятия на уровень обработки и наоборот через такие сети, как беспроводная связь, 3G, LAN, Bluetooth, RFID и NFC. (ii) Уровень обработки также известен как уровень промежуточного программного обеспечения. Он хранит, анализирует и обрабатывает огромные объемы данных, поступающих с транспортного уровня.

.

новостей, блогов и аналитики Интернета вещей (IoT)

Новое и известное

Решение проблем


Хакеры атакуют устройства Интернета вещей с помощью программ-вымогателей

Устройства

IoT предоставляют хакерам больше возможностей для проникновения в сети, и организации должны предпринимать шаги, такие как резервное копирование данных, для их защиты до того, как хакеры начнут атаковать программы-вымогатели.

Популярные темы

Охваченные темы

  • Корпоративный Интернет вещей (IoT) (8)
    +
  • Сеть Интернета вещей (IoT) (2)
    +
  • Платформа Интернета вещей (IoT) (3)
    +
  • Безопасность Интернета вещей (IoT) (3)
    +
  • Промышленность Интернета вещей и вертикальные рынки (5)
    +

Основы Интернета вещей

Блог: IoT Agenda

  • Могут ли цифровые технологии сделать цепочки поставок более устойчивыми?

    Влияние COVID-19 на устойчивость цепочки поставок выявило недостаток в традиционном управлении цепочкой поставок.По мере продвижения организаций они должны пересмотреть свою бизнес-стратегию и адаптироваться к … Читать далее

  • Все дело в ботах: изучение ключевых тенденций в 2020 году

    После пандемии COVID-19 организации должны обеспечить безопасность своих сетей, поскольку сотрудники, работающие на дому, все чаще подвергаются атакам киберпреступников с помощью ботнетов. Продолжить чтение

  • Больше сообщений в программе IoT

    Просмотреть все сообщения в блоге

Разделы повестки дня Интернета вещей

.

Отправить ответ

avatar
  Подписаться  
Уведомление о